17:27 

Цирк появился из ниоткуда

Цирк появился из ниоткуда. Казалось, вырос из-под земли, растолкав сухую траву и гнилые листья, как новорожденный гриб, как кротовья кучка. Где-то далеко-далеко материя столкнулась с антиматерией. Волна понеслась, оставляя за собой сияющие сгустки, пульсирующие, плюющиеся яркими звездами.
Выросли ряды для посетителей – грубо сколоченные лавки; поднялся купол, шурша ободранной мишурой и рассыпая стершиеся блестки. Глухо щелкнув, вспыхнули прожекторы, осветив земляной пол. В сухой, шелестящей тишине раздался гулкий хлопок в ладони, отзвуком рождения новой вселенной. Змеями поползли наверх канаты, готовясь к невероятным кульбитам в высоте. Раскрутились из замысловатых узлов трапеции и рухнули вниз с отчаянием самоубийц. Зашуршала, разматываясь и тут же сворачиваясь в бутафорские цветы, гофрированная бумага цвета засохшей крови и пятен, остающихся в жаркий летний полдень на скатерти от малинового пирога.
Кто-то за занавесом завел шарманку, и ее скрип уныло шевелил паутину в углах пыльной бархатной ткани. Этот цвет – раздавленные и втоптанные в пыль вишни, пятнышки на белой шкурке несчастных лабораторных мышей.
Цирк оживал под бирюзовым рассветным небом. Вылинявшая ткань флажков на куполах хлопала в сыром воздухе. Если смотреть на него в такой час – он напоминал декорацию, за которой скрывалось море. Казалось, отодвинь ее – и увидишь, как волны ласково трутся об песок, и пригретые солнцем полупрозрачные крабы разбегаются в разные стороны. Но влажный серый туман становился все гуще, утреннюю ясность заволокло низкими темными тучами. Фонарь на будке с билетами моргнул пару раз и засиял, готовый заманивать мотыльков и посетителей.
Дождь зарядил мелкой косой пылью.
На арене стояли двое – человек с усталым силуэтом, с сухой, черепашьей кожей на запястьях, с морщинами, расчертившими лицо на манер устрашающего индейского макияжа. И другой – почти невидимый в тени, но его голос прорезал затхлый воздух, как лезвие японских катан, режущих на лету шелка. Они спорили. Первый почти шептал, поправлял, наставлял, деликатно намекал и пытался направить разговор в нужное ему русло. Прожекторы заливали лицо мертвенно-бледным сиянием, высвечивая отчаяние и усталость. Второй, все так же укутавшись в темень, вскрикивал, надрывался, доказывал, всплескивал руками. Речь первого набирала слегка силу и снова утихала, как призрачное журчание высохшего марсианского ручья. Голос второго рушил все аргументы с неотвратимостью ливня из каменных глыб. С этого всегда начинался цирк - сначала словесные перепалки, установление иерархии, холодные ранения в самое сердце. Затем все затихало. И внезапно оба разражались смехом, который заполнял весь шатер, и его потряхивало, когда осколки смеха, подобно нейтрино пронизывали все вокруг и не могли задержаться нигде, влекомые неведо куда. Может быть, по невидимым старым следам туда – в эпицентр рождения мудрой и седой вселенной. В точку большого взрыва, если тот, конечно, существовал. Этот смех был соткан из тех же частиц, которые вылавливались из антиматериальной ямы и ждали своей участи – остаться ли им в вечной тьме неведомых измерений или стать веществом – в капле слюны доисторического ящера, в кусочке слюды на крыле золотого махаона, в пятнышке гнили на мокрой древесине.
Цирк стряхивал с себя сон, первые мошки шипели, прилипнув навсегда к раскаленному тонкому стеклу ламп. На арену выбегали пони, акробаты натягивали трико, поджигались обручи, облезшие львы, заеденные блохами, нервно почесывались, сидя на тумбах. Лошади косились осторожно безумными черносливовыми глазами. Пудели, повизгивая, мешались в пахнущую мокрой шерстью кучу и кусали неосторожных циркачей за сухожилия на тыльной стороне щиколоток. Двое, усевшись на первый ряд, устланный драной попоной, сжимали в руках мятые жестяные кружки с дрянным кофе. Они настраивали цирк, один шепотом, другой – пронзительным свистом кнута, пока цирк не начинал звучать так, как им этого хотелось, и тогда из мешанины запахов, лиц и предметов начинали проступать следы Истории. История всегда была разной. Именно из-за нее, рождающейся из расплывчатой идеи, из случайно оброненного слова, из нечаянной ассоциации, они наступали друг другу на пятки, всякий раз до крови расцарапывая старые шрамы, ведь только свежая кровь имеет тот пикантный острый запах, который пробуждает к жизни воспоминания о событиях, которые случились давно, так давно, будто их никогда и не было. Они лупили Историю по влажной младенческой коже до тех пор, пока цирк не заходился в первом вздохе и не оглашал окрестности криками, возвещающими Начало Представления.
Люди, оставляющие за собой липкие осенние улиточьи следы, рассаживались на сидениях, с лицами мертвецов, набивших рты поп-корном. Их рты раскрывались, когда раздавалась барабанная дробь, их глаза скользили синхронно в одну и другую сторону, провожая кружащих под куполом акробатов. Громкое «Ах!» провожало летящего вниз канатоходца, в самый последний момент, в сантиметрах от земли, подхватываемого трапецией. Цирк жил, дышал, питался этими глазами, высасывал души из приоткрытых ртов, выискивал еще больше внимания, шарил разноцветными лучами по задней поверхности черепов, проникнув сквозь ушные раковины и глазницы. Цирк трясся в крещендо возгласов. Лошади бежали по кругу, потрясая бумажными помпонами и гривами, заплетенными в косы. Львы картинно разевали пасти и жадно втягивали в них воздух, которым дышал Цирк. Два человека в клоунских костюмах нервно оправляли парики и носы, размазывая лучше грим на лицах, готовясь выйти на арену, чтобы влиться в безумие, трясущее и лихорадящее. Наконец, дождавшись какого-то невидимого сигнала, окинув друг друга последними долгими оценивающими взглядами, они выкатились в середину бурлящего потока из людей и животных, бумажных роз, аммиачных облаков, невесомого конфетти, облаками вздымающегося от земли. Один наклонился, и неловко, по-крабьи, начал пятится, демонстрируя публике разошедшиеся на заду панталоны. Как пушка грохнул смех. Второй встал было на ходули, но пошатнулся и упал прямо рядом с кучей навоза, оставленного лошадьми. Рты зрителей оскалились, брызжа слюной, хохот рванулся прямо из легких, как пар рвется из труб локомотива. Другой, не желая отставать, пару раз перекувырнулся через себя и оказался лицом к лицу со львом, страшно ощерившимся. В панике, клоун рванулся от животного и столкнулся лбом с другим клоуном. Оба воскликнули и сели на землю. Казалось, видны были искры, брызнувшие из их глаз в тот момент. На этом дело не закончилось. Клоуны зацепились, запутались в подтяжках, и покатились по земле, пытаясь освободиться, выкрикивая по-детски обидные оскорбления. Наконец, одного из них осенило и он, подмигнув и раскланявшись перед зрителями, достал из широких желтых панталон литавры, подкрался к обидчику. - БАМ-М-М – завибрировал воздух, и глаза бедняги вылезли из орбит, а их зрачки закрутились, как у куклы. Зал взорвался.
Клоуны бегали друг за другом по арене, проскальзывая под копытами вставших на дыбы лошадей, перепрыгивая через лежащих на спинах львов. И никто в этой беготне не смог бы заметить, что лица их слишком серьезны, и что шепчут они вещи гораздо более обидные, чем те слова, которыми они жонглируют на потеху зрителям. Что, наконец, и у одного из них с края губ стекает тонкая струйка крови, незаметная на намалеванной алым улыбке. А другой смахивает рукавом, расшитым цветной тесьмой предательскую слезу, так некстати появившуюся и повисшую на ресницах.
Цирк громыхал и трясся от смеха, а снаружи гремел гром, дождь падал то крупнее, то мельче в грязь, и все это неслось, неслось куда-то, по невидимым следам, почти стершимся, по тем путям, которые прокладывают тщетно нейтрино, пытаясь достичь центра бытия, места, где все началось и все заканчивается.

URL
   

Странности прибрежья

главная